Бельгийский депозитарий Euroclear решил не ограничиваться резкими заявлениями после решения московского арбитража и подал встречный иск в Брюсселе. Для рынка это не просто очередной виток санкционного спора: иск Euroclear против Банка России показывает, что конфликт вокруг замороженных активов окончательно перешёл в режим параллельных судебных систем, где каждая сторона оспаривает саму юрисдикцию другой.
Повод предельно конкретный. Как пишет vc.ru, Euroclear оспаривает в Брюссельском коммерческом суде решение Арбитражного суда Москвы от 15 мая 2026 года, который полностью удовлетворил иск Банка России и постановил взыскать с бельгийского депозитария 18,17 трлн рублей, то есть около 200 млрд евро. Заседание в Москве прошло в закрытом режиме. Теперь депозитарий утверждает: российский суд вообще не имел права рассматривать это дело, потому что спор, по его версии, должен решаться в бельгийской юрисдикции.
Юридическая позиция Euroclear выглядит жёстко и без дипломатических реверансов. По данным The Brussels Times, которая ссылается на бельгийскую газету L’Echo, представитель депозитария назвал российский процесс несправедливым. Для самого Euroclear это важный момент: если не спорить не только с суммой, но и с компетенцией суда, московское решение превращается в опасный прецедент. Особенно на фоне того, что именно в Euroclear находится основная часть замороженных активов Банка России. По оценке Financial Times, которую приводит источник, из примерно 260 млрд евро замороженных активов ЦБ около 191 млрд евро сосредоточены именно там.
У Банка России своя логика и она тоже вполне прозрачна. Регулятор подал иск в декабре 2025 года, заявив о незаконных действиях европейской стороны. Формула простая: активы и ценные бумаги есть, но распоряжаться ими нельзя, а значит, есть убытки. В феврале 2026 года ЦБ пошёл ещё дальше и подал заявление об оспаривании регламента Совета Евросоюза, который вводит бессрочную заморозку его активов. То есть спор уже давно не сводится к одному депозитарию. Это попытка одновременно давить на инфраструктурного посредника и атаковать саму нормативную основу заморозки.
На этом фоне особенно раздражающими для российской стороны выглядят финансовые результаты Euroclear. По итогам 2025 года депозитарий получил 5 млрд евро от инвестирования заблокированных российских активов, а за первый квартал 2026-го — ещё 1,1 млрд евро. Эти цифры давно превратили спор из абстрактного разговора о международном праве в вопрос о том, кто контролирует денежный поток, возникающий вокруг замороженных резервов. Для юристов это спор о собственности и юрисдикции. Для чиновников и финансовых институтов — спор о доступе к ресурсам. Для бизнеса — напоминание о том, что инфраструктурный посредник в эпоху санкций уже не нейтральная труба, а полноценный участник конфликта.
Если смотреть на ситуацию глазами русскоязычной IT-аудитории, здесь важен не только геополитический фон. Подобные кейсы меняют подход к любым трансграничным операциям, где есть зависимость от внешней финансовой, облачной или расчётной инфраструктуры. Когда спор такого масштаба упирается в вопрос «какой суд вообще вправе это рассматривать», это сигнал не только банкам. Для финтеха, SaaS-компаний, экспортёров цифровых сервисов и стартапов с иностранной структурой это ещё одно напоминание: юридическая архитектура становится частью продукта не меньше, чем код, платежи или хостинг. Там, где раньше спорили о тарифах и SLA, теперь спорят о том, какая страна будет считать ваши активы, обязательства и права своими.
Есть и более прикладной вывод. Иск Euroclear показывает, насколько хрупкой стала идея единого международного контура для хранения активов и расчётов. До 2022 года европейский депозитарий для многих был инфраструктурой «по умолчанию»: большой, системный, скучный, а значит надёжный. После заморозки резервов эта скучность закончилась. Теперь любой крупный узел глобальной финансовой системы рассматривается через призму политического риска, комплаенса и потенциальной блокировки. В корпоративном ИТ это хорошо знакомая история: вчера сервис был стандартом отрасли, сегодня его уже оценивают по сценарию экстренного отключения, санкционного давления и возможности принудительного выхода.
При этом не стоит переоценивать символику брюссельского иска как мгновенный разворот в пользу одной из сторон. Даже если Euroclear добьётся нужной ему процессуальной позиции в Бельгии, это не означает автоматического решения по сути спора или разморозки активов. Сам депозитарий ранее уже заявлял, что решение московского суда не повлияет на статус активов Банка России: они, по его оценке, останутся замороженными. Банк России, в свою очередь, сообщил РБК, что знает об иске и вырабатывает стратегию и тактику защиты. Иными словами, у нас не развязка, а новая фаза длинного конфликта, где стороны спорят уже не только о деньгах, но и о правилах поля.
Иск Euroclear важен именно поэтому: он фиксирует переход от политических заявлений к многоуровневой войне юрисдикций. Для рынка это означает одно неприятное, но полезное знание. Даже если актив хранится в крупнейшей европейской инфраструктуре, это не гарантирует ни нейтральности, ни предсказуемости, ни единой логики исполнения решений. А значит, цена вопроса для бизнеса теперь измеряется не только в доходности и ликвидности, но и в том, сколько стоит ошибка в выборе правового контура.