Арбитражный суд Москвы полностью удовлетворил иск ЦБ к Euroclear и постановил взыскать 18,17 трлн рублей. Для тех, кто следит за санкционной инфраструктурой только краем глаза, это не просто громкая сумма: иск ЦБ к Euroclear превращается в один из самых крупных и показательных споров вокруг замороженных российских активов. Для российской IT-аудитории здесь важен не только юридический сюжет, но и сигнал: финансовая и расчётная инфраструктура окончательно стала полем затяжной технологической и регуляторной войны.
О решении суда, как пишет vc.ru, сообщили РБК и «Интерфакс» со ссылкой на представителей Euroclear, а также РИА Новости со ссылкой на участника заседания. Само заседание прошло в закрытом режиме, поэтому деталей мотивировочной части пока нет. Известно, что Банк России требовал около 200 млрд евро, а в рублёвом выражении суд взыскал 18,17 трлн рублей. Юрист Сергей Савельев заявил СМИ, что Euroclear намерен обжаловать решение. По его словам, право депозитария на справедливое судебное разбирательство было нарушено, но раскрывать подробности он не может именно из-за закрытого формата процесса.
Суть претензий ЦБ формально выглядит прямолинейно: регулятор считает, что из-за действий европейской стороны лишён возможности распоряжаться своими средствами и несёт убытки. Иск подали в декабре 2025 года. В сумму требований вошли не только стоимость заблокированных активов, но и упущенная выгода. Здесь начинается самое интересное: спор идёт не о какой-то локальной транзакции и не о техническом сбое в расчётах, а о системной блокировке активов на уровне международной финансовой инфраструктуры. Иными словами, иск ЦБ к Euroclear — это попытка перевести геополитику в язык судебного взыскания, где у каждой заморозки появляется ценник.
Контекст у этого дела тяжёлый и давно не новый. В 2022 году страны G7, Евросоюза и Австралия заморозили активы Банка России на 260 млрд евро. Основная часть, около 191 млрд евро, находится именно на счетах Euroclear. Для европейского депозитария эти деньги давно стали не только политическим, но и финансовым фактором: по итогам 2025 года Euroclear получил 5 млрд евро от инвестирования заблокированных российских активов, а за первый квартал 2026 года — ещё 1,1 млрд евро. На этом фоне логика российского регулятора понятна даже без публикации полного текста иска: если активами нельзя пользоваться, а другая сторона зарабатывает на размещении средств, спор почти неизбежно выходит за рамки дипломатических заявлений и уходит в суды.
При этом Банк России не ограничился российской юрисдикцией. Уже в феврале 2026 года регулятор подал заявление в Общий суд ЕС, оспаривая регламент Совета ЕС, который вводит бессрочную заморозку активов ЦБ. Это важная деталь: линия защиты строится сразу по двум направлениям. С одной стороны, российский суд рассматривает убытки и взыскивает сумму с Euroclear. С другой — ЦБ пытается атаковать саму нормативную основу блокировки в европейской правовой системе. Для внешнего наблюдателя это выглядит как классическая стратегия «бить по всем доступным контурам», потому что ставку здесь делают не на одно красивое решение, а на многолетнюю серию юридических ходов.
Реакция ответчика пока предсказуемая: Euroclear будет оспаривать решение. Это вряд ли сюрприз для кого-то, кто хотя бы раз видел крупный трансграничный спор с политическим фоном. Намного важнее другое: даже если российское решение окажется сложно исполнимым за пределами страны, оно уже создаёт дополнительное давление на участников инфраструктуры, которые работают с замороженными активами, клирингом и кастодиальными сервисами. Для международных посредников это напоминание, что политический риск больше не живёт где-то в разделе legal boilerplate. Он теперь сидит прямо в балансе, в отчётности и в судебных исках на десятки и сотни миллиардов.
Для IT-бизнеса, особенно для финтеха, банковских платформ, платёжных сервисов и компаний с трансграничной структурой владения, история с Euroclear важна сразу в нескольких плоскостях. Во-первых, инфраструктура хранения и расчётов больше не воспринимается как нейтральная труба, которая просто «где-то там работает». Любая зависимость от внешних депозитариев, расчётных цепочек и санкционно чувствительных провайдеров превращается в архитектурный риск. Во-вторых, комплаенс и юридическая экспертиза становятся частью продуктовой и операционной разработки, а не приложением к ней. Если раньше обсуждение контрагентов могло раздражать инженеров как бюрократия, то теперь это уже вопрос доступности активов, расчётов и ликвидности. В-третьих, эта история снова подталкивает компании к локализации критичных финансовых процессов, резервным схемам расчётов и более консервативному подходу к хранению средств.
Есть и более широкий вывод, который выходит за пределы спора между ЦБ и Euroclear. Санкции давно перестали быть только внешнеполитическим инструментом; теперь это способ перестройки глобального стека доверия. Там, где раньше работали договор, арбитраж и инфраструктурная инерция, теперь всё чаще работают блокировки, специальные регламенты и экстренные правовые конструкции. Для стартапов и технологических компаний это означает неприятную, но полезную мысль: глобальный рынок по-прежнему существует, однако доступ к нему всё сильнее зависит не только от продукта и денег, но и от того, через какие юрисдикции, депозитарии и платёжные контуры этот продукт вообще может дышать. На этом фоне иск ЦБ к Euroclear выглядит не разовой новостью, а ещё одной вехой в большой перестройке мировой финансовой инфраструктуры, где юридическая формула может оказаться не менее важной, чем код и капитал.